Мгновения

Deutscher Originaltext „Momentaufnahmen“ im Buch „In der sibirischen Kälte“

В поисках истоков некоторых своих странных привычек, реакций и ощущений я в последние годы все чаще совершаю мысленные путешествия в прошлое. Я блуждаю по лабиринтам памяти, заглядываю в каждый ее укромный уголок, куда только могу добраться, и пытаюсь отыскать то, что когда‑то затаилось в глубине. Мой внутренний взор вновь и вновь возвращается к одному периоду — к времени, когда мне было от четырех до семи лет.
Но я вижу лишь отдельные эпизоды, словно периодически вспыхивающие и затем вновь погружающиеся в темноту окошки. Они похожи на снимки‑мгновения. Мгновения давно минувших дней.

Волки

Самый дальний уголок моей памяти, до которого мне удалось добраться, хранит одно воспоминание. Я почти уверена: оно — самое раннее из всех.

Слабый свет керосиновой лампы льется из открытой двери в темную комнату, рисуя на стенах смутные, шевелящиеся и пугающие меня тени. Кто‑то покачивает колыбель, в которой я лежу, и в поле моего зрения в определенном ритме то появляется, то вновь исчезает большая картина, изображающая реку и маленькую девочку на ее берегу. (Картина была написана на холсте странствующим художником — об этом я, конечно, узнала много позже.)

У стены, под этим холстом, стоит кровать моих родителей. Я не знаю, лежит ли кто‑нибудь под одеялом, но в складках и неровностях его поверхности мне чудятся пугающие силуэты… силуэты серых волков. Мне кажется, что они вот‑вот нападут на меня, и не могу отвести от них глаз. Я так сосредоточена на этих волках, что совершенно не обращаю внимания на того, кто меня качает, — поэтому и не помню, кто сидел у колыбели.

Все это происходит в старом саманном доме, где я родилась в 1954 году и провела первые семь лет своей жизни. Электричество появилось в деревне — а значит, и в нашем доме — только в 1958 году. Дом состоял из двух комнат и кухни. Пол в комнатах был деревянным, покрытым коричневой краской, а на кухне он оставался земляным. Раз в неделю мама мазала его смесью глины и коровьего навоза. После такой обработки по всему дому разносился запах свежей земли и сена; как ни странно, этот запах был даже приятным — по‑своему, по‑деревенски.

У родителей нас было семеро детей, и каждый ребенок первые три года своей жизни спал в деревянной люльке, которую когда‑то смастерил отчим моего отца. Из этого я делаю вывод, что мое первое воспоминание относится ко времени, когда мне было не больше трех лет, — к тому моменту, когда меня вечером укладывали спать.

Больно

Серое утро. Мама только что подняла меня с постели. Мне стыдно, потому что я знаю: простыня мокрая, и я — уже такая большая! — чувствую свою вину. (Сколько мне было лет? Четыре? Пять?..)

Но куда сильнее стыда меня мучает нечто иное — тяжелое, заполняющее всю душу. Сегодня я могу это понять и попытаться описать… Боль. Тоска. Полное нежелание к чему‑либо. Я ничего не хочу, ничего не жду. Я не хочу ни думать, ни чувствовать, потому что от мыслей и чувств мне становится ещё больнее. Я не хочу быть. Теперь я понимаю: это была моя первая встреча с тем, что называют депрессией.

Плакала ли я? Не помню. Но и сегодня еще вижу кусты за окном, дождевые капли на стекле и на зеленых листьях, неподвижную гусеницу, висящую на одной из веток… И до сих пор чувствую ту бесконечную боль, которая охватывала меня при виде всего этого.

Белый платок

Мне, наверное, лет пять. Я потеряла маму и ищу ее. Мне ее так не хватает! И вдруг — радость и облегчение: вот же она, идет по улице впереди меня. Я бегу за ней, тороплюсь, стараюсь догнать… но не могу. К моему ужасу расстояние между нами, вместо того чтобы сокращаться, все больше увеличивается; вскоре я различаю вдали лишь белый платок на ее голове.

В это мгновение я просыпаюсь — и перед моими глазами, вместо маминого платка, вижу белое пятнышко краски на стене.

В пещере света и тепла

Я лежу в кровати моей сестры Анеты, моя голова покоится у нее на плече. Я чувствую ее тепло, вдыхаю запах ее тела и ощущаю себя в ее объятиях так хорошо, так свободно, так защищенно.

Когда я была ребенком, я часто пряталась под одеялом и представляла, что нахожусь в пещере. Я оставляла лишь маленькое отверстие наружу, чтобы внутрь проникал слабый свет. Затем воображала себя крошечной — величиной с большой палец, — выбирала укромное местечко среди мягких складок одеяла, «бежала» туда (используя указательный и средний пальцы) и «устраивалась» поудобнее. Мне казалось, что в этом месте меня никто и никогда не сможет найти…

Ни с чем не сравнимые чувства уюта, покоя и безопасности наполняли мою душу. Даже сейчас, когда мне плохо, я иногда вызываю в памяти ту «пещеру» и ту девочку‑«с пальчик» — и, как ни странно, это до сих пор помогает мне чувствовать себя лучше.

Хулиганы

Не знаю почему, но я одна дома. Во всех комнатах очень тихо, и мне как-то не по себе, тревожно. Надвигаются сумерки. Скоро будет совсем темно! Где мои мама и папа? Может быть, они у бабушки на другом конце деревни? Я не выдерживаю этой давящей тишины и, в отчаянии, уже граничащем с паникой, выбегаю на улицу. Вне дома я чувствую себя лучше и немного расслабляюсь, но потом… потом я замечаю их, этих хулиганов — близнецов Роберта и Эдика. Они, словно гроздья, висят на ветках клена и, завидев меня, начинают нарочито громко свистеть и улюлюкать. Они знают, что я их очень боюсь, и рады возможности попугать меня.

Не могу сказать, чем эта встреча закончилась и нашла ли я своих родителей; мое воспоминание на этом месте обрывается.

Близнецы были на два года старше меня, но, будучи дважды не переведенными в следующий класс, они позже оказались в одном классе вместе со мной. Так у меня появилась возможность познакомиться с ними поближе. Оказалось, что они, хотя и не особенно послушные, были вполне нормальными мальчишками, которые время от времени проказничали и дразнили тех, кто как раз попадался им под руку.

Атака

Западносибирское село Доброе Поле (немецкое название Шенфельд) было относительно небольшим и насчитывало не более 80 домов. Жители знали друг друга и навещали своих соседей, конечно же, без уведомления. Входные двери запирались на замок только тогда, когда никого не было дома, да и то не всегда. Каждый двор был свободно доступен, и посетители просто стучали в дверь или в окно; некоторым и это казалось излишним — они просто-напросто открывали дверь и перешагивали порог… Тот или иной двор часто использовался в качестве проходного — для сокращения пути. Так, например, наш двор и примыкающее к нему картофельное поле служили проходом к лежащему за ними котловану и к общественной бане.

Одним хорошим днем и я находилась в дороге. Куда? Понятия не имею. Может быть, родители отправили меня с каким-либо поручением, а может у меня была какая-то личная цель. В пятилетнем возрасте мне уже можно было свободно передвигаться по всей деревне.

Ни о чем не подозревая, я как раз пересекала двор, лежащий наискосок от нашего. Неожиданно сзади меня послышались странные звуки, похожие на громкое шипение. Я оглянулась и обомлела от ужаса — стая гусей с грозно вытянутыми шеями преследовала меня по пятам. Прежде чем я успела среагировать, эти (почти с меня ростом!) твари повалили меня на землю и начали клевать и щипать меня своими твердыми клювами. Панически крича, я все же успела, более или менее инстинктивно, защитить руками глаза. К счастью, мои крики услышал сосед; он прибежал и отогнал пернатых хищников, иначе трудно сказать, чем бы это закончилось. Достаточно отметить, что руки и ноги мои после этой атаки были сплошь усеяны красными, болезненными пятнами. С тех пор гуси занесены мною навеки вечные в черный список недружелюбных и опасных существ.

Эпизоды одной дружбы

Моя первая дружба была относительно короткой. Мне было лет пять, а Маша была на два года старше. Каким образом мы сблизились и подружились, я уже не помню. Но знаю, что это было замечательное время. Мы много играли вместе — во дворе, в лесу и на деревенской улице. В основном это были игры, имитирующие жизнь взрослых: мы подражали семейной жизни, готовили обеды и кормили наших «детей», устраивали купли-продажи всевозможных предметов в собственном «магазине», оборудованном прилавком и самодельными весами. Больше всего я любила отвешивать в бумажные кулечки и «продавать» сибирские яблочки. Помню, конечно, и наши игры в доктора…

Мне также нравилось играть с Машей в школу. В качестве школьных принадлежностей мы использовали ее учебники, тетради и карандаши. Именно она научила меня читать, и одним прекрасным днем я удивила своих родителей тем, что прочитала им вслух «Сказку о рыбаке и рыбке». Мне еще не было шести лет. Читала я медленно, по слогам, но была очень горда собой.

Почему эта гармония между Машей и мной нарушилась? Я уже не раз задавала себе этот вопрос. Случилась ли какая-то ссора, которую я совершенно забыла?.. Не знаю. Ясно одно — дружба была, а потом ее не стало. Возможно, она просто постепенно угасла сама собой. Когда я пошла в школу, Маша уже не играла особой роли в моей жизни. Нет, мы не стали врагами, но и больше не проявляли интереса друг к другу.

Позже, во втором классе, в мою жизнь вошла другая девочка, которая и стала моей лучшей подругой.

Бабушка и смерть

С бабушкой и дедушкой по отцовской линии я не поддерживала особо близких отношений. (Как я уже упоминала в рассказе «Запретные плоды», этот дед и не был мне родным по крови, настоящий погиб еще в Первой мировой войне). Когда я навещала их, это был визит, подобный любому другому в деревне, эмоционально он не имел для меня большого значения. (Но бабушкин суп с домашней лапшой… о да, это был самый вкусный суп, который я когда-либо ела, хотя я вообще-то супы не люблю).

Также мне не повезло познакомиться с дедушкой по материнской линии. Он был в 1937 году арестован как враг народа и вскоре после этого расстрелян. Семья узнала о его казни только в период перестройки.

Но у меня остались теплые воспоминания о бабушке Маргарите по материнской линии. Она жила со своей младшей дочерью и внучкой в крошечном доме, в котором одна комната из двух имеющихся еще и служила гостиницей для приезжих (посетителей колхозного правления).

Бабушка была очень доброй и всегда приветствовала меня с душевной улыбкой. Я, как сейчас, вижу ее перед собой, немощной и неизменно лежащей в постели (она долгое время болела). Когда я ее навещала и садилась перед ней на стул, она сразу же вытягивала из-под кровати большой картонный ящик и доставала из него холстяной мешочек. Для меня это был самый волнующий момент, и я с нетерпением наблюдала, как она его развязывала и извлекала из него или пару конфеток, или кусок шоколада, или яблоко. Наверное, поэтому я так любила ее навещать. Она умерла, когда мне было семь лет. Должна признаться, что ее смерть меня не особенно опечалила. Я знала — бабушка старая, и, как все старики в деревне, она скоро умрет. Это было неизбежно. Это был ход вещей, с которым я хорошо была знакома, ведь на деревенских похоронах я к тому времени уже неоднократно успела побывать.

В тот день, когда хоронили бабушку, у меня было плохое настроение. Но не потому, что оплакивала ее, а потому, что была очень голодна. Я едва могла дождаться окончания церемонии и того мгновения, когда наконец-то и нам, детям (после взрослых), разрешили сесть за стол, где нас ждали сладкие булочки и кофейный суррогат с молоком и сахаром.

После того, как я насытилась и желудок мой перестал болезненно урчать, и настроение мое вмиг улучшилось. Помню, как я с другими детьми беззаботно бегала и прыгала между уже опустевшими деревянными скамейками.

Что касается смерти как таковой, то в этом возрасте я еще твердо была уверена, что сама буду жить вечно. Это было удивительное, ни с чем не сравнимое, неописуемое чувство. Очень, очень редко оно охватывает меня и взрослую, и тогда я на какое-то мгновение, совсем как когда-то в детстве, убеждена — я бессмертна!.. Но к теме смерти у меня вообще свое, особенное, сугубо личное отношение.

Свободный авторский перевод с немецкого по мотивам книги: „In der sibirischen Kälte“ („В сибирском холоде“).