Меж двух миров

Deutscher Originaltext „Zwischen zwei Welten“ – im Buch „In der sibirischen Kälte“

Странно, но я не помню своего первого школьного дня — могу лишь примерно его себе представить. Я почти уверена, что родители меня не провожали. Возможно, рядом был мой брат Яша, уже третьеклассник. Конечно же, в руках у меня был букет — для учительницы. Традиции дарить первоклашкам школьный кулек в те годы, да еще и в России, разумеется, не существовало. О других подарках и вовсе говорить не приходилось.

Школа распахнула передо мной дверь в новый, увлекательный мир — в нем я чувствовала себя хорошо. Мне нравилось все, что было с ним связано: приятно пахнущие, свежеокрашенные парты, новые учебники, аккуратно разложенные школьные принадлежности, интересные уроки и, конечно же, моя первая учительница — Галина Николаевна.

Хотя я была тихим и застенчивым ребенком с депрессивным уклоном, я все же жаждала общения, понимания и одобрения. Теперь я понимаю: я хотела уйти от равнодушия, холода и запретов родительского дома. А также — от чего-то страшного, что я, вероятно, к тому времени уже почти полностью забыла и похоронила в глубинах подсознания.

Да, я мечтала о другом, лучшем мире. И вот оказалось, что он совсем рядом.
Этот мир разительно отличался от домашнего, и с первых дней я оказалась в состоянии внутреннего конфликта. Мне нужно было выбрать: либо принять скучный, но привычный мир Библии и молитв, либо — другой, без Библии, но живой, яркий и близкий мне по духу.

Я была уверена, что Бога нет. Эта уверенность — скорее интуитивная, чем осмысленная — сформировалась у меня очень рано. Она казалась логичным выводом из моего небольшого жизненного опыта: сколько ни молись — Бог не помогает, значит, его не существует. Это полностью совпадало с тем, чему нас учили в школе. В новом мире не было ни рая, ни ада; не требовалось молиться, читать Библию или ходить на богослужения. Напротив, религия запрещалась, а все то, что дома считалось грехом — читать книги, смотреть телевизор, ходить в кино, веселиться и танцевать, — в школе поощрялось.

Поскольку этот мир мне так нравился, я была убеждена, что все, чему нас в нем учили, — правильно. Что социализм вскоре сменится еще более прекрасным коммунизмом, а коммунисты — лучшие люди общества, достойные подражания. Я догадывалась, что родители этих взглядов не разделяют, но они никогда не объясняли нам, детям, почему. Они вообще почти не говорили о прошлом и о том, что им пришлось пережить. Это большая и трудная тема, и сейчас я не буду в нее углубляться. Мне важно лишь показать, в каком клубке противоречий я оказалась в детстве.

Я не считала родителей злыми, ограниченными или необразованными из‑за их веры в Бога. Я понимала: они просто не могли иначе, у них не было другой опоры. Они возлагали на Бога все свои надежды, потому что были убеждены в его существовании и помощи. Я же не верила, потому что была убеждена в обратном — и, следовательно, мне было не на кого надеяться. Я ясно осознавала: ни одна из сторон никогда не сможет доказать свою правоту.

Учителя любили тихую, прилежную девочку — часто грустную, задумчивую, словно живущую в собственном мире. И это неудивительно: я хорошо училась, а мое первое сочинение сразу показало, что у меня есть литературные способности.

Сама я, однако, удивлялась: почему только я одна в школе умею хорошо писать? Я вовсе не считала себя особенно талантливой. Возможно, остальные дети не были свободны в выражении чувств, мыслили шаблонами, слишком строго держались темы, тогда как я с самого начала позволяла себе вкладывать в тексты собственные мысли и переживания.

Я много читала, постоянно расширяла словарный запас и обладала врожденным чувством текстовой гармонии. Поэтому мне без особого труда удавалось превращать обычное сочинение во что‑то выбивающееся из общего ряда — к всеобщему восторгу учителей. Думаю, и грамотность была заложена во мне генетически: в русском языке я практически никогда не делала ошибок.

Но теперь пора перейти к тому, ради чего, собственно, я и затеяла этот рассказ. К той большой глупости, которую я совершила в третьем классе.

Как можно понять из всего сказанного, в то время я была маленькой патриоткой — по крайней мере до тех пор, пока во мне не начали зарождаться сомнения. Впрочем, до них я дошла уже взрослым человеком.

Отвергнув старый мир, я целиком погрузилась в атмосферу нового, считая его единственно правильным и справедливым. Будучи ребенком, я еще не понимала, что он оказался куда более лживым и жестоким, чем тот, от которого я пыталась убежать.

Политическая обработка в Советском Союзе начиналась рано. Уже в начальной школе детей активно вовлекали в идеологическую жизнь. Как и большинство первоклассников, я была октябренком и с гордостью носила красную звездочку с изображением маленького Владимира Ульянова.

В третьем классе наступил следующий этап. Нас по очереди спросили, хотим ли мы вступить в пионерскую организацию. Я сразу ответила «да» — родители к тому времени мне этого не запрещали. Но некоторые одноклассники отказались, а несколько девочек опустили головы и заплакали. Причина была очевидна: родительский запрет. (Почти все дети в нашей школе были немецкой национальности, и почти все родители — как и мои — баптистами.)

Я была поражена. Я не могла их понять. Почему они не хотят? Ведь это же так здорово — быть пионером, быть готовым к подвигам! Всегда готовым! Кроме того, я считала ношение красного галстука особенным шиком и давно мечтала об этом.

Дома я рассказала родителям о реакции девочек. Отец лишь пожал плечами:
— Глупо из‑за этого плакать.

Его слова только укрепили меня в уверенности, что я права. И тогда я решила им «показать». Я знала, что мои писательские способности могут сослужить мне «добрую» службу. Что они способны стать опасным оружием и обернуться против меня самой, я поняла значительно позже. Не раздумывая, я написала дома текст, в котором дала волю своему возмущению.

Что именно я тогда написала, вспомнить уже не могу. Было бы интересно перечитать это сейчас, но письмо навсегда осталось в складках далекого прошлого, а его содержание полностью стерлось из памяти. Помню лишь сам замысел — он был по‑детски наивным и абсолютно непродуманным. Мне пришла в голову «гениальная» идея подписать свой памфлет: «Подпольная группа юных пионеров».

Для пущей конспирации я использовала печатные буквы. Правда, мысль эта пришла уже после того, как письмо было начато, поэтому я просто заклеила первую строчку полоской бумаги и написала поверх нее печатно. Почему я не взяла новый лист? Поленилась? Закончилась бумага? Не знаю. В девять лет я все-таки должна была иметь немного больше ума.

На перемене я незаметно сунула сложенный лист в портфель одной из девочек. Я не ожидала, что она тут же отнесет письмо учительнице. Наверное, мне казалось, что «отказники» прочитают текст, осознают свою ошибку и все‑таки захотят стать пионерами.

Так лавина и пришла в движение.

Меня вызвали в учительскую и ткнули носом в мое произведение:
— Это твое?
Я хотела отрицать, но увидела, что приклеенную полоску бумаги сняли, и обнажились начальные слова. Почерк легко было узнать.
Лгать — бесполезно!
Взрослые с серьезными лицами стали расспрашивать меня о подпольной группе и ее участниках. К счастью, они довольно быстро поняли, что никакой группы не существует и что я — преступник‑одиночка, если можно так выразиться.

Учителя не стали сурово наказывать меня, но послали домой с приказом привести родителей.
Отец был крайне удивлен:
— Ты‑то что натворила?
Так и не добившись от меня вразумительных объяснений, он отправился в школу. Когда он вернулся, я по его мрачному лицу сразу поняла, в каком он настроении. Родители усадили меня перед собой и устроили настоящий перекрестный допрос. Долго я не выдержала и в конце концов разрыдалась.

Совершенно неожиданно отец притянул меня к себе, обнял и успокаивающе погладил по голове: — Всё будет хорошо. Не плачь. Только пообещай, что больше такого не повторится. Я пообещала, энергично кивая и всхлипывая. Потом он сказал:
— Если ты непременно хочешь высказать кому-то свое мнение письменно, то имей смелость подписаться собственным именем.

Эти слова произвели на меня потрясающий эффект. Внезапно мой поступок предстал в совершенно ином свете. Я поняла — то, что я сделала, не только плохо, но прежде всего трусливо и постыдно. Содеянное стало для меня большим уроком, а слова отца навсегда врезались в память.

Красный галстук мне разрешили носить недолго. Уже в том же учебном году родители неожиданно запретили его. Вероятно, в баптистской общине* решили, что все, связанное с коммунистами, — дело рук дьявола.

Что делать? Как пионерка, я обязана была приходить в школу в галстуке. Поэтому я прибегла к хитрости: выходила из дома без него и надевала его уже перед самой школой. После уроков повторяла тот же трюк в обратном порядке.

Так, едва начавшись, закончилась моя политическая карьера. Разумеется, позже родители запретили мне вступать и в комсомол. Впрочем, этот запрет меня уже не очень огорчил.

* Небольшая справка: Верующим официально запрещалось собираться и проводить богослужения без регистрации общины. Регистрации они долго избегали, опасаясь усиленного контроля со стороны властей. Собрания проходили тайно и каждый раз в другом доме. Лишь позже баптисты согласились зарегистрироваться, что позволило им построить и открыть собственный молитвенный дом.

Авторский перевод с немецкого по книге: «In der sibirischen Kalte», 2016.

На фотографии к тексту: третий класс; в среднем ряду, крайняя справа — Роза.